Засиял над Пошехоньем «Русский Крест»
В один из ноябрьских дней в Пошехонье засиял «Русский Крест» Николая Мельникова. По приглашению директора Комплексного Центра Пошехонского района Елены Николаевны Григорьевой, Народной киностудии «Юность» Ярославского Дворца культуры «Магистраль» приехал творческий дуэт братьев Валерия и Александра Дуловых. Не первый раз братья радуют своими концертами пошехонского зрителя. Валерий признаётся, что так очарованы они зрительским восприятием, в этом заповедном краю, что глаза смотрящих зрителей, слёзы, стоящие в глазах, ещё долго остаются в их сердцах. И зрители после концерта от всей души благодарят артистов за те минуты добра, тепла, артистизма, которые они сполна получили.
В программе этого дня были два благотворительные выступления в литературно-музыкальной гостиной «Сначала Было слово…» с литературно-музыкальной композицией по поэме в стихах «Русский Крест» Николая Мельникова.
Схиархимандрит Илий (Ноздрин) из Оптиной пустыни, который хорошо знал автора и оказывал ему духовную и молитвенную поддержку, так сказал об этом произведении:
«В минувший трагический век Господь дал народу нашему тяжкое испытание. Из него вынесли Веру даже те, кто от рождения о ней не слыхивал ни от родителей, ни от дедов своих. Жажда чистоты душевной побуждает молодежь искать Веры в Бога, а старшее поколение, на памяти которого все ужасы безверия, и убеждать не надо. Эта дорога поисков силы и смысла жизни изложена в замечательной поэме «Русский Крест», написанной светлым и певучим языком. И не следует рассматривать эту поэму как историю жизни русской деревни. Это жизнь всех нас, погибающих в безверии и из руин возрождающихся. Нет, мы не можем умереть, мы – такой народ, русский, те, кто живёт на этой чудесной земле».
Первый концерт был в Комплексном центре социального облуживания населения Пошехонского муниципального района. В течение часа зрители внимательно слушали Валерия Дулова, под плавное звучание гитары брата Александра. Он рассказывал про судьбу местного сторожа, однорукого инвалида, ныне спившегося Иван Ростова по прозвищу Иван Росток.
Что в своей беспутной жизни видел этот человек?
«… кроме пыли, кроме поля, да картошки на обед?
Кроме плуга и навоза – воровство и беспредел
председателей колхоза, вот и весь его удел…»
Да нет, автор говорит не только о деревенском русском мужике… Кричит о том, что погибает Россия-матушка, отвернулась от Бога, грязнет русский народ в грехах и преступлениях, отвык от трудов праведных…
«… В душу русскую извне постепенно, год от года,
всё подлее и сильней заражение народа грязью новых смутных дней. »
«… Сколько ж это будет длиться – молодой, в расцвете лет,
не нашёл опохмелиться и покинул белый свет?
И при всём честном народе в борозду, к земле упал.
Был ты весел, всем угоден… Но ушёл… Сгорел… Пропал…
А вослед тебе, без счёта, души новые летят…
Что потом, в конце полёта? Что там? Рай? Иль снова ад?
Неприкаянные дети, без тепла и без царя вы помыкались на свете
и ушли. За так. Зазря. Без Креста, без покаянья, и кому теперь нужны
ваши мысли и страданья, ваши слёзы, ваши сны?
Слёз Россия не считает – все века в слезах живёт…
Но уже заметно тает несгибаемый народ…»
Сон Иван увидел – как летел Великий Воин на невидимом коне, бил по страшному врагу. У окна увидел детей, покинувших дом, и покойницу-жену, которую обижал, бил смертным боем, когда напивался…
Вещий сон раскрыл Ивану «… дед Федосей в рубахе домотканой с медным Спасом на груди. Борода – белее мела, ясный взгляд из-под бровей…»
«… Господь тебе явил бой Георгия со Змеем – бой святых и чёрных сил!
Прожил ты почти полвека и не знал, что каждый час бой идёт за человека,
бой за каждого из нас! Бой всё явственней и злее – тьма на Свет сбирает рать,
но когда повергнут Змея, где ты будешь обитать?
Ты! Иван, себя забывший! Бивший бедную жену!
Никудышный, всё пропивший, шёл ты медленно ко дну!
Заплутался, загрешился, но Господь тебя смирил –
спьяну ты руки лишился, той руки, которой бил!
Так теперь всю жизнь влачиться, в одиночку куковать, ни работать, ни креститься, и родных не приласкать…»
И сам Господь обличает Ивана …
«… ты прельщался красотою, властью, славою земной,
ты смеялся надо мною, путь избрав себе иной.
Ты презрел мои старанья, поселив в душе разврат, и грешил без покаянья,
и гордыней был объят.
Прожил, душу убивая для утробы, словно зверь, ни молитв, ни слёз не зная…»
И сказал Ивану старец:
«… повернись, несчастный, к свету, и иди, ползи на свет!
Крест взвали себе на плечи, он тяжёл, но ты иди,
чем бы ни был путь отмечен, что б ни ждало впереди!
Всё Господь определяет, всякий знак – в его руках…»
Я не читала этой поэмы раньше и вместе со всеми слушала её и в первый раз. Все в зале сопереживали Ивану Ростову. Радовались за Ивана, за русского человека, который в жизни натворил немало бед, но нашёл в себе силы прийти к Богу со словами: «Прости меня, Господи, за всё содеянное…».
«…И заныло, застонало, болью сердце изошло –
вот чего оно искало! Вот бы где себя спасло!
Но давно пути закрыты в тот святой, забытый край, –
проживай, как раб забитый, как собака – умирай!
И сидит, ошеломлённый, «Обокраденный» Росток –
жил всю жизнь всего лишённый, и не знал, чего он мог!
И не знал, какие силы потерял народ его,
потому что хитро скрыли в «Богоносце» – Божество».
И Господь помог Ивану подняться с колен и указал путь праведный.
Первый концерт подошёл к концу. Зрители аплодировали, тепло благодарили за замечательное выступление, но самый большой сюрприз был впереди. Пошехоны решили не оставаться в долгу. Только что выступавших перед ними артистов они усадили в качестве зрителей. Для всех присутствовавших пели очаровательные пошехонки – участницы хора ветеранов «Ивушки» со светящимися теплом лицами, в красивейших костюмах. Пели о жизни своей и нашей, о России, которой нет на свете краше, и обо всём заветном самом.
Очень очаровали пошехонки братьев Дуловых. После концерта Валерий спросил у заместителя главы Пошехонского района Наталии Александровны Поповой: «А по какому такому конкурсу иль кастингу все пошехонки отобраны, одна другой краше?»
Этот день в Пошехонье был очень замечательно длинным. С культурой, историей, традициями Ярославской Венеции в этот день нас знакомили сотрудники отдела культуры, молодёжи, спорта и туризма Пошехонской Администрации во главе с начальником отдела Еленой Алексеевной Семеновой, работники Центра сохранения и развития культуры Пошехонского муниципального района с директором Надеждой Алексеевной Беловой, матушка Екатерина Голицына из села Ермаково и местный краевед Татьяна Васильевна Крюковская.
После встреч и экскурсий, вечером, мы подъехали к пошехонскому храму Успения Божией Матери. Выступить в Воскресной школе при церкви нас пригласил благочинный Пошехонского округа иерей Евгений Мозяков. Батюшка показал нам храм, рассказал о его истории. Творческий дуэт братьев Дуловых был здесь первый раз. Их встретил обновлённый, благоукрашенный храм.
Дальше был концерт, внимательные, смотрящие глаза прихожан. Валерий снова рассказывает историю Ивана Ростова, тихо, мелодично звучит гитара… Я слушала поэму второй раз и понимала, что слушаю уже более глубоко. И начинала понимать, как всё едино, параллельно, символично…
В 2020 году, в праздник Успения Пресвятой Богородицы, был освящён Успенский храм города Пошехонье. В те дни наша творческая команда Телекомпании «Заволжье» и Народной киностудии «Юность» сняла и подготовила документальный фильм об этом событии. О том Успенском храме, над которым в этот вечер воссиял Русский Крест Николая Мельникова.
История Ивана Ростова происходит в селе Петровский скит, в центре села также храм Успения, пострадавший в богоборческие годы, после революции 1917 года.
«… Был когда-то храм Успенья на селе Петровский Скит,
полусгнившее строенье до сих пор ещё стоит.
Рухнул купол и приделы, лишь бурьян да лебеда
в Божий храм осиротелый поселились навсегда.
Как давно всё это было, позабыт и час, и день –
приезжало, приходило из окрестных деревень
в церковь множество народа, и исправно службы шли
до семнадцатого года…
А потом усадьбы жгли и помещиков с попами
отправляли в «мир иной», пятилетними шагами отмеряя рай земной.
«Счастья» вдоволь нахлебались, слёз – моря, а не ручьи!
Так, в итоге, оказались и ни Божьи, и ничьи.
Ни земной, ни рай небесный, а смертельная тоска
Воцарилась повсеместно и скрутила мужика…»
А про пошехонский храм во имя Успения Пресвятой Богородицы читаем, что был построен в 1822 году на благотворительные средства горожан. В 1930-е, богоборческие, годы храм был закрыт и, в духе времени: «Долгие годы помещение использовалось как склад».
Иван Ростов после всех видений, после того, как увидел Лик Господа нашего Иисуса Христа, после того, как просил у Него прощения, пошел к себе в село, к храму, и обратился к односельчанам:
«… храм Успенья, запустенье и развал.
По ночам в окошко часто сам Иван смотрел туда
равнодушно, безучастно, и не думал никогда
ни про Веру, ни про Бога…
… Просто понял, что над нами был и есть, и будет – Бог!
Сколько было за плечами и позора, и стыда,
но ведь есть Господь над нами, спросит Он, и что тогда?
… Дело каждого… Ну, словом, я хотел вас всех просить:
может, церковь восстановим? Может, легче станет жить?
Крикнул ветхий старичок: – Аль не русские мы что ли?
Что тут думать! Прав Росток! – Сколько ж можно? В самом деле,
как же церковь не поднять?»
Слушаю слова из поэмы, а в голове всплывает рассказ протоиерея Анатолия Денисова – теперь он служит брейтовским благочинным, а в конце 80-х годов прошлого столетия батюшка был пошехонским благочинным:
«… в самом центре Пошехонья, у вокзала, стоит разрушенный Успенский храм. А в городе-то действующего храма вообще нет, да и на весь район Пошехонский храма действовало всего два. Стою у руин Успенского храма, так и хочется взяться, начать восстанавливать, делать. Зашёл внутрь – крыши нет, деревья большущие растут, всё развалено… Стою посредине храма, глаза к небесам поднял и говорю: «Господи, помоги!»
Смотрю, мужчина заходит, я его и спрашиваю:
— Здравствуй, ты кто?
— Максим Поляков, тут живу, недалеко.
— Восстановим храм, сможем, сделаем?
— А чего же не сделаем, все помогут, всем миром всё одолеем. Ты начни, а мы все за тобою пойдём.
И Максим стал самым первым помощником».
Отцом Максима Полякова был пошехонский схимонах Серафим. Очень много ездил он по святым местам. А когда был уже совсем старенький, все свои иконы передал в восстанавливаемый пошехонский храм Успения Пресвятой Богородицы.
Просили пошехонцы тогда молодого сельского пастыря Анатолия Денисова, чтобы батюшка походатайствовал о возврате храма православным. Только в 1989 году храм был возвращен верующим, в разрушенном, плачевном состоянии: огромное количество мусора, пустые глазницы окон, берёзы, заполонившие внутренние помещения…
Вот так и начиналось всё в Пошехонье.
«… Вся Россия… Вся, какая есть теперь,
что устала от обмана, что устала от потерь,
что детей рожать не хочет, что съедаема тоской,
что безудержно хохочет, там, где рядом дикий вой.
Что, как нищенка, по свету ходит, клянчит на житьё,
и подняться – силы нету, будто сглазили её.
– Как она? Страна Святая вдруг смогла такою стать?
Незаметно увядая, всё теряя – мощь и стать!
И дрожат в своей Отчизне под ударами судьбы
без огня, без жажды жизни не хозяева – рабы!
Потому что силой Веры всем внушил – спасенье есть,
Потому что вспомнил первый Бога, Русь и предков честь!»
И, взвалив на плечи Крест, идёт Иван Ростов по дорогам, молится за всех людей, за Россию-матушку нашу, собирает деньги на храм.
«… И крестьяне подавали, не скупясь, от всех щедрот,
хоть совсем не жировали, а скорей – наоборот.
Просто каждому хотелось дать Ивану этот грош:
не жилось теперь, не пелось, пусть хоть будет храм хорош!
… Если все попросим Бога за себя, за нашу Русь,
за грехи людские наши и за весь позор и стыд –
неужели ж Он откажет, неужели не простит?
В пояс кланялся, прощался, Крест на плечи поднимал
И в дорогу отправлялся…»
Наперебой рассказывали прихожанки Успенского храма, как собирали деньги на его восстановление.
«…меня послали, благословил батюшка, чтобы ходила, собирала деньги. Ничего же не было в храме-то! Вот я и ходила.
Я потихонечку: «Сотворите святую милость! Сколько можете – подайте на храм!» Да заплачу ещё, слёзы сами льются.
А 90-е годы… Такие тут мужики были…бандюки! Мне говори, мол, бойся их! А я с ящиком ходила и с тетрадочкой: кто подал – батюшка помолится. Иду раз с ящиком, а они стоят у аптеки, два братца, и из управления сельского хозяйства ещё мужик вышел… Я им: «Ребята, подайте на храм, сотворите святую милость…». «Как же, – говорит, – не подать! На святое дело!» И один вынимает 50 рублей! Так я обалдела! Рот на него разинула. «Скажи, – говорю, – своё имя, батюшка за тебя молиться будет».
Не обижали меня. Только в одну квартиру пришла, там мужик и говорит: «Ещё придёшь – сброшу со второго этажа! Самим жрать нечего!» Но это единственный раз! А больше никто не обижал.
А потом уж попривыкли, что хожу. Иду как-то мимо милиции, а там гаишники стоят. Я им говорю: «Сотворите святую милость!» А они: «Так ты зайди, там бабы-то сидят, подадут!» А мужик, видно, машину проверять приехал, с ними стоял, услышал. Бежит ко мне и пихает 100 рублей! 100 рублей – это такие на то время огромные деньги!
По домам, по квартирам, по конторам ходила… Верили, конечно, люди. Редкий случай, чтобы кто-то выругал».
« … очень ведь трудно деньги-то просить. Отдавать легко, а попросить трудно. Но такое было у всех желание отдавать на храм, говорили: «Бери! Бери и иди с Богом!» Кто чем порадует: кто денежкой, кто хлебушка на дорожку даст, кто просто добрым словом порадует».
А в это время в селе Петровский Скит беда случилась. Убили Ивана Ростова… На бутылку денег пьяницам не хватало, ограбили. Хоронили всем селом, все пришли. И пообещал народ петровский, что храм восстановят, несмотря ни на что.
«… По весне, лишь снег растаял, только высохла земля,
стали миром церковь ставить. От фундамента. С нуля.
А в России всё сначала не впервые начинать –
истреблялась, исчезала, а потом, глядишь, опять,
из-под пепла, из-под праха, где чернела пустота,
после крови, после страха вырастала – красота…
Освятили место храма, помолились и пошли –
загудела пилорама, камни, доски повезли,
лес везли, раствор месили прямо с раннего утра…»
И пошехоны-очевидцы, непосредственные участники тех событий, рассказывают, говорят со слезами на глазах, вспоминают, как восстанавливали храм Успения:
«… березы росли на храме, всё развалено было. Всё сожжено в храме было – стены, рамы… Это ужас какой-то! Таисия Олейник, она такая маленькая ростиком, а сильная! Забралась наверх. Мужики березы выпиливают, а она корни выдирает!
Мусор выгребали – кто утром работает, кто после работы вечером бежит. Кто вёдрами, кто тачками мусор убирали. Всё считали: мусора сто тридцать телег (!) выгребли тракторных! Так и телеги-то не давали! Встанем вот на колени и молимся, глядишь, и везут телеги-то! Работа быстро спорилась, оглянуться не успели, как полы стелют.
Не боялись храм восстанавливать, твёрдо знали, что дело богоугодное делаем. «Не бойся! Ничего не бойся! Иди с Богом вперёд, и всё обязательно получится!» — с какой душевной теплотой, с каким особенным чувством эти слова напутствия произносил священник.
Храмы восстановили: и в селе Петровский Скит, и в Пошехонье: в центре города, как белая лебедь, стоит обновлённая церковь Успения Пресвятой Богородицы.
«… Если вам когда случится Скит Петровский посещать,
будет храм уже стоять! Вы зайдите! Не ленитесь!
Свеч купите восковых, за Ивана помолитесь,
и за всех, за всех других православных наших братьев,
кто в родную землю лёг.
Для молитвы неба хватит, потому что в небе – Бог!»
Концерт закончился – пауза тишины – и, не сговариваясь, прихожане встали и начали аплодировать артистам. У многих в глазах стояли слёзы, слёзы выступили и у артистов. Валерий Дулов сказал, что они с братом несколько лет показывают эту программу, но сегодня, в Пошехонье, впервые зал аплодировал стоя.
А я в очередной раз получила подтверждение, что Пошехонье – край намоленный, светлый и чистый – зеркало русской глубинки, чистое и правдивое.
Ольга Коровина,
участник Народной киностудии «Юность», город Ярославль.
В тексте использованы стихи из поэмы Николая Мельникова «Русский Крест».
Фильм «Русский крест»: слово, которого нам так не хватало
В Пасху на экраны вышел фильм режиссера Эдуарда Боякова «Русский крест» — экранизация одноименной поэмы Николая Мельникова.
Об этой поэме схиархимандрит Илий (Ноздрин) сказал: «Хотя не очень большое произведение «Русский крест», но это просто голос Свыше, голос от Бога, это врачевство для русского человека. Это Голос Свыше, о том, что Русь должна <идти> только через веру, через возрождение, через возвращение к старому нашему русскому, на котором жили не одно столетие».
Уже стало банальностью утверждение, что мы живем в чрезвычайное время. Возможно, в нашей непоколебленной (пока?) обыденности это не столь ощутимо. Лишь из аналитических заключений разного рода мы узнаем, что в мировом устроении происходят тектонические сдвиги, способные привести к «миротрясению». Очевидно, что и наше Отечество переживает перемены, слом глобального характера. Но это понимание как будто остается на уровне пропагандистского лозунга и вроде бы никак не отражается в культуре.
Но вдруг — именно вдруг! — выходит фильм «Русский крест» режиссера Эдуарда Боякова, который сразу пробивает брешь в нашем современном гламурном постмодернизме. Фильм неожиданно овеществляет современным киноязыком чисто идеологические, казалось бы, ожидания национальной идеи.
В желании как-то определить эту ленту сразу начинаются сложности: это новаторский фильм с прощупыванием нового поэтического пространства — или глубоко традиционный, в забытом уже масштабе эйзенштейновских поэтических обобщений?
Итак, «Русский крест» — это экранизация поэмы Николая Мельникова. «Экранизация поэмы» — само по себе вызывает вопросы. «По мотивам поэмы» — такой прием мировой кинематограф знает. Но здесь — именно полностью прочитанная и увиденная поэма. Зрительный ряд не иллюстрирует строки поэмы, а вытекает из этих строк. История горького пьяницы по имени Иван Росток, после пережитого внутреннего кризиса поднявшегося до исповеднического подвига, рассказана и в поэме, и в фильме спокойно, без нажима — как о пути, совершенно естественном и привычном в нашей культурной традиции.
И при этом рассказана современным кинематографическим языком. Михаил Пореченков в роли Ивана создает точный образ классического русского богатыря: огромная физическая сила и в глазах — простодушие на грани детской беспомощности. Этот богатырь полностью потерял жизненные ориентиры. Но однажды запьянцовский забулдыга, ночной сторож то ли в тонком сне, то ли наяву видит, как на него надвигается чудовищный змей, громадный, мерзко осклизлый, одновременно похожий на анаконду и гадюку. Здесь режиссер использует современные цифровые возможности конструирования виртуальной реальности и создает сильный эмоциональный образ иррационального зла, гнусного и непреодолимого. И все же — одолеваемого светоносным всадником с копьем — великомучеником Георгием Победоносцем.
Видение производит переворот в душе Ивана, и он, как на Руси и положено, идет за разъяснениями к старцу-подвижнику Федосею (Юрий Кузнецов) — человеку, который смотрит одновременно отрешенным и внимательным взглядом. После разговора с ним Иван впервые со слезным сокрушением может сказать: «Господи, прости». И потом, на обратном пути, на улице он видит, как вокруг и сквозь него проходит череда живших на этой земле, любивших ее, хоть и страдавших предков: гусары и комиссары, монахини и актрисы, бояре и крестьяне. «Вся Россия — у Ивана!», как скажет автор поэмы позднее, в сцене похорон главного героя, уже — праведника. Вся Россия — сквозь Ивана.
Ощутив свою причастность к этому нескончаемому крестному ходу предков, Иван решает собрать деньги на восстановление разрушенного сельского храма и, возложив на плечи огромный дубовый, им же сколоченный крест, идет по миру за подаянием. И по логике реальности, и по логике жития Иван погибает от руки злодеев: его убивают с целью грабежа бывшие собутыльники.
Кадры из фильма
Похороны Ивана превращаются в важное для людей событие — смерть праведника освещает путь остающимся. Это обязательный общий вывод огромной литературной традиции в Московской Руси — житий подвижников Церкви.
И вот отсюда начинаются загадки этой кинематографической ленты.
Подчеркнем, это экранизация поэмы. И поэма целиком прочитывается актрисой Полиной Чернышовой, которая часто находится в кадре, поэтическим текстом комментируя события. Она произносит текст с глубинной внутренней вовлеченностью, состраданием — и в то же время с ощущением дистанции, отдельности. Можно сказать, что ее окружает внутренняя тишина — очень важная для русского сознания категория. Казалось бы, наличие автора-чтеца в кадре — обычный сценический прием. Но вдруг за спиной актрисы раскрываются огромные белые крылья. И сразу меняются все смыслы. Это Ангел, все время пребывающий с героями: все повествование — сострадающий небесный взгляд на судорожные порывы человека уйти от зла.
Фильм Боякова полон неожиданными акцентами, один из которых позволил нам увидеть ответ на загадку сегодняшнего дня. Во всех глобальных переменах мы словно очутились в странной реальности, где стрелки часов начали совершать обратный ход — постепенно дойдя до осознания необходимости библейской борьбы с Содомом и Гоморрой.
И для нашей Отчизны начался обратный ход: нам срочно понадобился весь духовный опыт наших XIV-XV веков. И удивляет пронзительная догадка единого автора ленты — поэта и режиссера. Иван Росток проживал в селе Петровский скит, который был основан его предком Петром Ростовым. Петр — имя в российской истории символическое, намечающее границы между святителем Петром, митрополитом Киевским и Московским, причастным к основанию Московского государства на прочном фундаменте православной веры, — и Петром Великим, расшатавшим это основание, поощряя безграничное европофильство. Сегодня перед нами встала задача вернуться к забытым рубежам. Это условие выживания.
| Читайте также:
Одним из вперед смотрящих в славное прошлое был поэт Николай Мельников, начавший писать свою поэму по благословению старца Илия и завершивший ее 14 октября 1996 года, в день праздника Покрова Пресвятой Богородицы.
Был ли он одинок на этом пути возвращения к истокам нашей культуры? Конечно, нет. Сегодня просто вспомним, к великому сожалению, малоизвестных писателей — Дмитрия Балашова и Николая Плотникова (Николая Фуделя), которые, опираясь на подлинные летописные источники, писали художественные произведения про Киевскую и Московскую Русь, находя в этих исторических периодах поэзию, красоту, силу, духовную мощь и стойкость. Вопреки признанной классической историографии XIX века, с ее видением прошлого как бесконечного ордынского и социального гнета. Сегодня, похоже, пришла пора этих авторов. Они поднимаются, как острова нашего великого прошлого. Давая, кстати, обильный материал для сценического и кинематографического творчества.
И, наверное, сегодня Эдуард Бояков со своей великолепной командой проломил окно в обитель души нашей культуры. И еще одно «совпадение»: в то время как на наших экранах появляется поэма восстановления храма, в сердце Киева, в Лавре, происходит посягательство на святыни.
Ростов. Петровский монастырь.
Монастырь. Действует. (все монастыри в каталоге →)
Год основания: между приблизительно 1250 и приблизительно 1300.
Ссылки: 
Адрес: 152120, Ярославская область, г.Ростов Великий, ул. Ленинградская, д. 13
Координаты: 57.202341, 39.45983
Проезд: от автовокзала на любом городском автобусе до первого микрорайона, далее автобусом №4 до конечной остановки
Храмы монастыря:
Другие постройки:
Altaets
13 апреля 2021
Altaets
13 апреля 2021
Настоятельский корпус 
Юрий Булкин
30 июня 2012
Чупринин Михаил
13 августа 2006
Павел и Елена Каллиниковы
10 июля 2005
хозяйственное строение.
Андрей Агафонов
1 мая 2003
Flash rockin’ man
2 сентября 2018
Flash rockin’ man
2 сентября 2018
Северо-восточная башня монастыря Юрий Булкин
30 июня 2012
Юго-Восточная башня Юрий Булкин
30 июня 2012
Чупринин Михаил
13 августа 2006
Собор Петра и Павла. Церковь Похвалы Божией Матери Александр Качалин
1 января 1909
Дворядкин Дмитрий
4 апреля 2010
Дворядкин Дмитрий
4 апреля 2010
Карта и ближайшие объекты
Статьи
Статью добавил(а): Александр Богданов, 21 марта 2007
Петровский монастырь, заштатный, близ Ростова, на берегу озера Неро. Основан во 2-ой половине XIII века ордынским царевичем Петром (см. 29 июня). Монастырская соборная церковь во имя святых апостолов Петра и Павла построена в 1684 году на месте деревянного храма, сооруженного основателем обители, мощи которого почивают под спудом в приделе, посвященном его памяти, в серебряной раке, устроенной в 1803 году. Соборный храм замечателен также иконостасом с иконами древнего письма; особенное внимание обращает на себя икона преподобного Петра царевича с житием, в посвященном ему приделе. Над гробом преподобного Петра царевича стоят три принадлежавшие ему иконы: Богоматери Одигитрии, святого Николая чудотворца и великомученика Дмитрия, замечательные по превосходному письму. Ежегодно 30 июня совершается крестный ход из Ростовского собора в монастырь.
Из книги С.В. Булгакова «Русские монастыри в 1913 году»
Статью добавил(а): Александр Качалин, 17 апреля 2017
Монастырь был основан при Петропавловском храме, который построил преподобный Петр, царевич Ордынский, по указанию и на деньги данные чудесно явившимися ему апостолами Петром и Павлом. К концу своей земной жизни преподобный царевич принял здесь постриг и преставился в 1290 году. Мощи святого упокоились под спудом у южной стены Петропавловского собора обители, напротив иконостаса, и в последующие столетия прославились многочисленными чудесами.
В 1322 году, во время разрушительного нашествия хана Ахмыла, правнук Петра Игнатий и Ростовский святитель Прохор вышли навстречу хану и встретили его близ Петровского монастыря. Они поведали хану об истории монастыря и его основателя, а святитель Прохор исцелил ханского сына. После этого Ахмыл щедро одарил епископа и духовенство и повернул вспять, прекратив разрушения.
О последующих трех столетиях истории обители достоверных известий не сохранилось. Вновь упоминается Петровский монастырь в 1608 году, когда обитель была разорена и сожжена литовцами и русскими изменниками. В 1684 году был построен новый Петропавловский собор, а в 1696 году — зимний храм Похвалы Пресвятой Богородицы.
При реформе 1764 года монастырь был оставлен за штатом и находился на своем содержании. В 1805 году был воздвигнут братский корпус. В XIX веке были также построены колокольня, четыре угловые башни и стены монастыря. Все эти постройки, включая церкви XVII века, были кирпичные и сохранились до 1933 года в целости.
В 1933 году монастырь был изъят и разорён безбожниками. В 1933-1934 году были разобраны собор, колокольня и стены обители. Башни, братский корпус и церковь Похвалы Богородицы были использованы под жилье. В церкви потом был устроен пивзавод и другие производства. Последний светский «хозяин» храма — ООО «Ростовагропромэнерго» — обанкротился в 2004 году. К этому времени сохранившиеся монастырские постройки представляли из себя два трехэтажных и два двухэтажных здания, а также сильно перестроеный и неухоженный храм. На месте собора были сооружены гаражи. Все это было окружено жилой застройкой, дренажными канавами со стоялой водой и сильно замусорено.
В апреле-мае 2005 года на средства благотворителей были выкуплены административно-хозяйственные постройки предприятия-банкрота и первый этаж братского корпуса. 13 июля того же года в трапезной части уцелевшего здания церкви Похвалы Богородицы архиепископ Ярославский Кирилл (Наконечный) совершил первую после долгого перерыва Божественную литургию. После этого в возрождающейся обители начались регулярные богослужения. При монастыре была открыта воскресная школа. После необыкновенных явлений, указавших на место вероятного пребывания мощей преподобного Петра, стоявший там гараж был разобран и на его месте установлен памятный крест. 24 декабря 2010 года повторное открытие монастыря было благословлено Священным Синодом.
Петровская обитель располагается близ озера Неро на самом конце северо-восточной окраины Ростова. Всё это пространство раньше называлось «полем»: здесь были луга, огороды и небольшое число домиков Петровской слободы у монастырской ограды, отчего и сам монастырь назывался Петровским «на поле». Городская застройка, появившаяся в советское время, полностью изменила облик этой некогда живописной местности. Основание обители было положено в ХIII столетии во время татаро-монгольского владычества на Руси. Понуждаемый обстоятельствами ростовский святитель Кирилл (1231-1262) для ходатайства о церковных нуждах ходил в 1253 году в Орду. Там он поведал хану Берке о святой христианской вере, о святителе Леонтии, о чудесных исцелениях, происходящих в Ростове при его гробе. Рассказ владыки оставил глубокий след в душе юного племянника татарского хана, присутствовавшего на беседе. «Слово о вере Христовой, как доброе семя, пало на сердце юноши, как на плодоносную землю» — повествует житие преподобного Петра, царевича Ордынского. Он тайно покинул свой дом и вслед за епископом пришёл в Ростов. Здесь он стал посещать храм и больше беседовать с владыкою, узнавая о православной вере. Через некоторое время царевич принял крещение и был наречён Петром. Охотясь как-то на берегу озера Неро, он заночевал здесь. Во сне ему явились апостолы Пётр и Павел, которые повелели создать на этом месте церковь и приобрести для неё иконы — Пресвятой Богородицы, святителя Николая и великомученика Димитрия Солунского. При этом первоверховные апостолы вручили царевичу два мешочка: один с золотыми, другой с серебряными монетами. Остаток ночи блаженный Пётр провёл в молитве, а наутро чудесным образом нашёл у городского иконописца указанные иконы и с ними пошёл к епископу, которым в это время был святитель Игнатий (1262-1288). Прошедшей ночью ему также явились апостолы Пётр и Павел с повелением построить церковь в их честь. Всё это владыка рассказал князю (имя его не указывается в житии), которого пригласил к себе. В этот же момент пришёл царевич, чтобы рассказать святителю о том, что случилось с ним этой ночью. «Выслушав рассказ Петра, они благоговейно поклонились святым иконам, отслужили в храме молебен перед ними, совершили крестный ход на месте явления святых апостолов — и здесь, в построенной наскоро часовне, поставили чудные иконы», — рассказывает житие царевича Петра. «После того, как бы шутя, князь сказал Петру: «Пусть владыка строит тебе церковь; а если я не дам тебе места, что ты будешь делать?»»По воле апостолов куплю землю», — отвечал Пётр. Князь объявил: «Пусть по черте земли, нужной Петру, кладёт он рядом по девяти монет серебряных, а десятую золотую, и на сколько достанет монет, тот участок будет его собственностью». Царевич выбрал обширную площадь на берегу озера, протянул верёвку и сказал: «Прикажи, князь, копать ров, как бывает в Орде, чтобы не пропало место». В вырытом рве он начал класть монеты из мешочков, данных апостолами. Так клал он по всему протяжению рвов, а монеты, к изумлению и ужасу князя и других, не истощались. Целый воз монет достался князю, который принял их, как благословение апостольское и несколько дней щедро раздавал милостыню бедным. На отведённом месте построен был храм святых апостолов и при нём основался монастырь иноков». Преподобный Пётр, царевич Ордынский, долгое время оставался мирянином. Он женился, у него родились дети, а князь ростовский побратался с ним. Святитель Игнатий, согласно традиции, скрепил это братство особым церковным чином. Овдовев в преклонных годах, преподобный Пётр принял монашеский постриг, а по преставлении в 1290 году был погребён в Петропавловском храме. Память преподобного Петра Ордынского празднуется 13 июля — на следующий день после дня первоверховных апостолов Петра и Павла, давших своё благословение на устройство первого храма обители.
Долгое время Петровский монастырь был деревянным. В период 1682-1684 годов, при митрополите Ионе Сысоевиче, было построено первое каменное здание обители — Петропавловский собор, им же и освящённый. Позднее, в 1764 году, в нём был устроен придел в честь Собора двенадцати апостолов, переосвящённый в 1827 году во имя Петра, царевича Ордынского. Место погребения святого, над которым в 1803 году была устроена серебряная с позолотой рака, располагалось справа перед иконостасом. В 1690-х годах в обители был построен ещё один храм — Похвалы Пресвятой Богородицы. Он был тёплым и двухэтажным. Освятил его митрополит Иоасаф Лазаревич. В 1861 году в Похвалинской церкви появился придел во имя трёх святителей — Василия Великого, Григория Богослова и Иоанна Златоуста. В ХIХ веке в монастыре отстроены в камне колокольня, настоятельский корпус, братские кельи, ограда с угловыми башнями. Петровская братия всегда оставалась немногочисленной, а сам монастырь не относился к числу особо посещаемых и знаменитых. Он как бы остался в тени древнего и знатного Авраамиева монастыря, расположенного неподалёку. Главной святыней обители являлись чудотворные мощи преподобного Петра царевича, покоившиеся под спудом в соборе. Также здесь хранились чудотворные иконы Божией Матери Одигитрии, святителя Николая Чудотворца и великомученика Димитрия Солунского — апостольское благословение основателю монастыря, что на Афонской горе, «в дар и в благословение» была прислана икона Божией Матери «Скоропослушница». Сохранились свидетельства монастырской летописи начала ХХ века о случаях чудесной помощи преподобного Петра. В ней записаны исцеления от расслабления тела (паралича), немоты, падучей болезни (эпилепсии), больных ног. Сохранились воспоминания от одного особенно выдающегося случая. Его поведала девушка, приехавшая в обитель из Вятской губернии. У неё отнялись ноги, В приходской её церкви была икона преподобного царевича Петра, перед которой по просьбе этой девушки был отслужен молебен. Ей стало легче, но болезнь не отступила совершенно. В ночь на 21 сентября 1909 года ей явились святые Пётр Ордынский и Авраамий Ростовский. Преподобный Пётр, взяв её за руку, сказал: «Когда получишь исцеление, тогда иди с миром ко мне в Ростов». Исцелённая так и поступила. Удивительно в этом случае и то, что явление ростовских угодников болящей произошло в день святителя Димитрия Ростовского. В конце 1928 года Петровский монастырь был закрыт. Община его сначала перешла в находящийся рядом и ещё действующий Авраамиев монастырь, а после его закрытия — в Успенский собор. В 1933 году был разрушен Петропавловский собор — памятник храмоздательной деятельности митрополита Ионы Сысоевича.
Прошло время, и на его месте выросли архитектурные шедевры новой культуры — гаражи из силикатного кирпича и ржавого железа, принадлежавшие частникам и находившемуся здесь предприятию. В 1930-х годах строители новой жизни разрушили колокольню и ограду со святыми воротами. Оставшиеся четыре угловых башни, игуменский корпус и церковь Похвалы Богородицы использовались под жильё для горожан. С течением времени до неузнаваемости была обезображена территория обители и Похвалинский храм, в котором был устроен цех по разливу газированной воды, называвшийся в народе «Пивзавод». Воистину, «в начале ХХI века некогда цветущий монастырь представлял скопище различных пристроек, помоек, свалок и помоек». Со второй половины 1990-х годов в день памяти преподобного царевича на месте разобранного собора, где под спудом покоились его мощи, стала совершаться молитва. 13 июля 1999 года здесь был установлен поклонный крест с иконой святого Петра Ордынского. 13 июля 2003 года был совершён молебен и крестный ход, возглавляемый правящим владыкой — архиепископом Ярославским и Ростовским. В эти годы территорией, где находился разрушенный Петропавловский собор и сохранившийся храм Похвалы Пресвятой Богородицы, владело муниципальное предприятие «Ростовагропромэнерго». В 2004 году его признали банкротом. Тогда конкурсный управляющий, зная заинтересованность верующих в этом месте, предложил выкупить уцелевший храм и прилегающую территорию. Это было сделано благотворителем, который в данном случае следовал примеру основателя монастыря преподобному Петру, выкупавшему место для обители у князя. После этого в мае 2005 года был основан приход. Вскоре, 13 июля, в день памяти святого царевича Петра, была отслужена первая литургия. Она прошла в уцелевшей трапезной части Похвалинского храма. Ныне, ежегодно в этот день совершается крестный ход вокруг монастыря. Постановлением Священного Синода от 24 декабря 2010 года церковный приход был преобразован в мужской монастырь.
Из путеводителя: Рубцова Мария, Виденеева Алла «Ростов Великий. Святыни и достопримечательности», — издательство: Спасо-Яковлевского Димитриева монастыря, 2019
Русский крест. Н. Мельников
Николай Алексеевич Мельников родился 6 марта 1966 г. в селе Лысье Брянской области.
В 1990 году закончил ГИТИС им. А. В. Луначарского. Актер, режиссер.
Член Союза писателей России с 1995 г. Лауреат литературной премии им. А. Фатьянова 1996 года.
Живет и работает в Москве.
Предисловие
Если бы Николай Мельников написал только одну песню (балладу), песню (фронтовой плакат?), песню-плач, песню – вздох «Поставьте памятник деревне» – он уже был бы человек исторический. Может быть, даже более исторический и легендарный, чем автор целой книги, потому что в книге всегда можно найти недостатки, а в полюбившейся песне их не может быть по определению.
Да и быть автором легендарной песни новой российской смуты… — в этом есть что-то литературно привлекательное.
Но Мельников выбрал другой путь в литературе.
Другую судьбу. Он решился на целую (цельную) поэму.
Поражаюсь его смелости! Сегодня, в умопомрачающее время, писать поэму «Русский Крест» о «местном стороже одноруком инвалиде Иване Ростке»? что это – поэтическое безумие? Отчаянный гражданский поступок? Написать ее на одном дыхании веры, 
раскаяния, покаяния и воинственного народного национального чувства… Написать без малейшей помощи обманчиво-спасительной иронии, без сленга, без дешевки, без матерного заигрывания с публикой, без «курочки-рябы» (в значении Михалкова-Кончаловского) , без гнилого оттенка «Чонкина», без аллюзий и иллюзий. Написать с наивейшим и чистейшим прямодушием традиций…Все это почти нереально, и все-таки написать.
Потому что понял: «Время близко. Ангел вскоре вострубит на небесах». Не страха ради иудейска написан «Русский Крест». В его подобной сюжетности узнаваема длинная некрасовская боль, а в ритме строфы слышна теркинская походка – только если бы Твардовский звучал не в мажоре, а в миноре:
Слез Россия не считает –
все века в слезах живет…
но уже заметно тает
несгибаемый народ.
(Слышите: «Переправа! Переправа! Берег левый – берег правый»…Или: «…и ни в чем не виноваты…И деревня не взята» — Твардовский).
В «Русском Кресте», как и в «Деревне», слышится продолжение темы «Враги сожгли родную хату» Исаковского. А, между тем, Николай Мельников – лауреат премии Алексея Фатьянова «Соловьи, соловьи…» Странно, правда? Ведь эпоха, в которой «Мы тебе колхозом дом построим, чтобы было видно по всему – здесь живет семья российского героя, грудью защитившего страну» — трагически закончилась. Наступила другая, в которой «заметно тает несгибаемый народ».
Мельников сумел талантливо и неофитски смело рассказать о своей эпохе, в которой «сын» потрепанной фуфайки, «брат» изношенных сапог, «бывший пахарь, бывший ухарь» Иван Росток (примечательно, что в прошлом – Иван Ростов!) «Свой народ собрал в Народ».
Для литературы и для читателя всегда интересно, как пишется поэма – в этом всегда есть свои загадки. Но есть одна, основополагающая отгадка – русскую историю автор поэмы осиливал через молитву: «Для молитвы неба хватит, потому что в небе — Бог».
Лариса Баранова-Гонченко
Поставьте памятник деревне
на Красной площади в Москве,
там будут старые деревья,
там будут яблоки в траве.
И покосившаяся хата
с крыльцом, рассыпавшимся в прах,
и мать убитого солдата
с позорной пенсией в руках.
И два горшка на частоколе,
и пядь невспаханной земли,
как символ брошенного поля,
давно лежащего в пыли.
И пусть поет в тоске от боли
непротрезвевший гармонист
о непонятной «русской доле»
под тихий плач и ветра свист.
Пусть рядом робко встанут дети,
что в деревнях еще растут,
наследство их на белом свете —
все тот же черный, рабский труд.
Присядут бабы на скамейку,
и все в них будет, как всегда, —
и сапоги, и телогрейки,
и взгляд потухший… в никуда.
Поставьте памятник деревне,
чтоб показать хотя бы раз
то, как покорно, как безгневно
деревня ждет свой смертный час.
Ломали кости, рвали жилы,
но ни протестов, ни борьбы,
одно лишь «Господи, помилуй!»
и вера в праведность судьбы.
Ровно в полночь, торопливо
петухи прервали спор,
и изломанная ива
перестала бить забор.
Лунный свет во тьме рассеян,
тишина окрест звенит,
спит земля, и вместе с нею
спит село Петровский Скит.
Что налево, что направо –
ни души, ни огонька,
лишь в тумане, как отрава,
льется вкрадчиво река,
лишь мышиное гулянье
соберется у ворот,
да невнятное мерцанье
вдоль по кладбищу пройдет.
Под покровом тихой ночи
тени бродят без следа
и недоброе пророчат,
будто ждет людей беда.
Что вы, тени, расходились?
Не пугайте кратких снов –
эти люди утомились
и от бед, и от трудов.
Местный сторож, однорукий
инвалид Иван Росток,
протрезвился и от скуки
кисло смотрит на восток.
Не спеша дымит махоркой,
сам себе бубнит под нос
о крестьянской доле горькой,
про судьбу и про колхоз.
Что он видел в этой доле
За полста ушедших лет,
Кроме пыли, кроме поля
Да картошки на обед?
Кроме плуга и навоза –
Воровство и беспредел
Председателей колхоза,
Вот и весь его удел.
Что мечталось – не случилось,
Что хотелось – не сбылось,
Что имелось – погубилось,
Пролетело, пронеслось.
И какою-то беспутной
Жизнь представилась ему –
Неспокойно, неуютно
И на сердце, и в дому…
«Сын» потрепанной фуфайки,
«брат» изношенных сапог
жил открыто, без утайки,
но без водки жить не смог.
Все отдаст из-за сивухи,
Все сменяет на стакан
Бывший пахарь, бывший ухарь,
Ныне спившийся Иван.
За лесами робко-робко
обозначился восход,
словно узенькая тропка,
по которой день пройдет.
Разольется день с востока,
как из крынки молоко,
и от этого потока
станет просто и легко.
И когда пастух крикливый
уведет в луга коров —
встань, мужик, и будь счастливый,
все забудь и будь здоров!
А пока что, среди ночи,
повздыхавши обо всем,
сник Иван, зажмурив очи,
и на миг забылся сном.
И на миг он стал спокоен,
и увидел он во сне,
как летел Великий Воин
на невиданном коне.
Оставляя за плечами
семицветную дугу,
он лучами, как мечами,
бил по страшному врагу.
В жуткой схватке все смешалось
и исчезло, как пришло,
только радуга осталась
да родимое село.
К удивленью, вслед за этим
появились у окна
дом покинувшие дети
и покойница жена.
Хохоча, на лавку сели,
как немало лет назад,
как когда-то в самом деле
всей семьей сидели в ряд.
Хоть Иван без них негретый,
хоть Иван без них зачах,
дочки — ладно, дочки — где-то
при мужьях и при харчах.
Хоть ему с одной рукою
даже ужин не сварить,
значит, просто не достоин,
значит, так тому и быть.
Но жена! Свиданья с нею
долго ждал Иван Росток –
эти руки, эту шею,
этот выцветший платок
он лелеял от забвенья
в изболевшейся душе,
чтобы вымолвить прощенье,
запоздалое уже…
Было ль, нет? Исчезли разом
Воин, дочки и жена,
отогнав виденья сна,
о себе напомнил разум.
Что? Куда? К чему конкретно
применить свой вещий сон!
Для Ивана — безответно,
не силен в разгадках он.
4.
От восхода до заката
сам не свой ходил Росток,
будто слышал зов куда-то,
а куда — понять не смог.
Выпил меру самогона –
ни в какую не берет,
не берет, и нет резона
заливать его в живот.
С кем тоскою поделиться,
получить в ответ совет?
Много лиц, но только — лица,
пониманья в лицах нет.
У людей одни заботы –
чтобы вовремя вспахать,
чтоб колхозные работы
со своими совмещать.
Посевная, косовица,
жатва — круглый год страда,
и нельзя остановиться,
льется время, как вода.
ГЛАВА II
1.
Льется время… Век двадцатый
отплясался на стране,
и стоят все те же хаты,
поредевшие вдвойне.
В хатах тихо меркнут люди,
обнищавшие втройне,
и не знают, что же будет
в их деревне, в их стране.
Войны, ссылки, труд дешевый,
принужденья и обман —
как тяжелые оковы,
крепко спутали крестьян.
Ни вздохнуть, ни просветлиться,
на Москву — тяжелый взгляд,
словно враг засел в столице
и ничтожит все подряд…
Но страшней, чем пораженье,
хуже хаоса в стране –
злое, тихое вторженье
в душу русскую извне.
Постепенно, год от года,
все подлее и сильней
заражение народа
грязью новых смутных дней!
2.
Кто их звал? Газеты звали,
и теперь уж треть села
тех, кто долго разъезжали
в тщетных поисках угла.
Поначалу осмотрелись,
получили «стол и дом»,
и — понравилось, пригрелись,
но не стали жить трудом.
Словно мусор в полноводье,
их несло — и принесло
непонятное «безродье»
в наше русское село.
Ничего им здесь не свято —
ни родных тебе могил,
ни сестры тебе, ни брата,
и живи, как раныпе жил.
Раньше пил — и здесь не бросишь,
где-то крал — кради опять!
Что ты вспашешь? Что накосишь?
Не приучен ты пахать!
Как-то быстро и беспечно
мой народ к тебе привык
и к твоим похмельям вечным,
и к повадкам, и язык
твой блатной не режет слуха,
И тебе же продает
Полунищая старуха
Самогон — и тем живет.
Но никто не ужаснется
и руками не всплеснет,
и безумью поддается
всеми брошенный народ.
Никого не удивляет
то, что даже бабы сплошь
по неделям запивают,
унося последний грош.…….
………………………………
В плодородные угодья
Заселяется сорняк.
Тихо делает «безродье»
То, чего не может враг.
3.
Сколько ж это будет длиться –
молодой, в расцвете лет
не нашел опохмелиться
и покинул белый свет?
И при всем честном народе
в борозду, к земле упал.
Был ты весел, всем угоден…
Но ушел… Сгорел… Пропал…
А вослед тебе, без счета,
души новые летят…
Что потом, в конце полета?
Что там? Рай? Иль снова ад?
Неприкаянные дети,
без тепла и без царя
вы помыкались на свете
и ушли. За так. За зря.
Без креста, без покаянья,
и кому теперь нужны
ваши мысли и страданья,
ваши слезы, ваши сны?
Слез Россия не считает –
все века в слезах живет…
Но уже заметно тает
несгибаемый народ.
ГЛАВА III
1.
Средь густых лесов посеян
за селом Петровский Скит
хутор деда Федосея
в одиночестве стоит.
Редко здесь бывают люди,
с давних пор заведено –
только филин деда будит,
только ель стучит в окно.
Нелюдимым, отрешенным,
без зарплат и без аптек,
по другим — своим законам
прожил он свой долгий век.
Про него судачат много,
языками небо трут –
или очень верит в Бога,
или он колдун и плут?
Ничего не зная толком,
кто-то брякнул, что не раз
дед прикидывался волком
и скулил в полночный час…
Как же глупо! — Федосея
в злых деяниях винить,
если вся твоя Расея
начинает к ночи выть.
От безвыходности постной
Бьется в стену головой
И несется в черный космос
Тихий, скрытый, четный вой.
День прошел. И почему-то –
лежа, глядя в потолок, —
вдруг решил сходить на хутор
опечаленный Росток.
Сон ночной его терзает,
сон покоя не дает.
— Может, дед хоть что-то знает,
может, дед чего поймет? –
Кубик — пес, душа родная,
подскочил, вильнул хвостом,
и, друг дружку охраняя,
в темный лес пошли вдвоем.
А в лесу, ну как живые –
то вздыхают, то скрипят –
вековые, смоляные
сосны ноченьку не спят.
Перепуганная птица,
из-под ног взлетев, орет.
— Фу-ты, ё, — Иван храбрится,
бедный Кубик — чуть идет.
Наконец и хутор. Вот он –
дом, а в доме — тусклый свет,
будто ждет и сам кого-то,
сам не спит столетний дед.
Приготовился для встречи –
двери настежь, свет в проем.
— Добрый вечер!
— Уж не вечер!
— Заходите, с Богом, в дом! –
Дверь закрылась за Иваном,
и в глаза ему глядит
дед в рубахе домотканой
с медным Спасом на груди.
Борода — белее мела,
ясный взгляд из-под бровей…
И Иван глядит несмело,
как живет затворник сей.
Печь в побелке, всюду чисто,
все отмечено трудом,
и неведомый, душистый,
запах трав укутал дом.
Мирно теплится лампада,
ряд иконок в рушнике –
все по-русски, все как надо
и в избе, и в старике.
Отлегли с души тревоги,
Все как будто ничего…
Молвит дед: Теперь с дороги
выпьешь чаю моего! –
Подает Ивану кружку,
и Иван, одной рукой
поудобней взяв за дужку, —
раз глотнул! глотнул другой!
Что случилось, непонятно,
но буквально с двух глотков
повернулась жизнь обратно —
в юность, в детство, вглубь веков!
Вкус невиданный и редкий,
запах сосен, тысяч трав
уносил к далеким предкам,
душу трепетом объяв.
Не Россия — Русь Святая
открывалась все ясней,
благолепие являя
мужику из наших дней!
…И заныло, застонало,
больно сердце изошло —
вот чего оно искало!
Вот бы где себя спасло!
Но давно пути закрыты
в тот святой, забытый край —
проживай, как раб забитый,
как собака — умирай!
И сидит ошеломленный,
«обокраденный» Росток —
жил всю жизнь, всего лишенный,
и не знал, чего он мог!
И не знал, какие силы
потерял народ его.
Потому что хитро скрыли
в «Богоносце» — Божество.
Два глотка — такая малость,
трав целебных волшебство,
но в Иване не осталось
от Ивана ничего!
3.
— Ты пришел просить совета, —
тихо начал Федосей, —
что придешь — я знал про это,
был мне знак на случай сей.
Коль ты здесь — то слово в слово
слушай все, что знаю я…
Род твой, суть — Петра Ростова,
от него пошла семья.
Кто он — мы уже не знали,
это — тьма веков хранит,
но селу названье дали
в честь него — Петровский Скит.
Говорят, что все Ростовы
ростом были велики,
лошадиные подковы
гнули эти мужики!
Толк в крестьянстве понимали,
жили верой и трудом
и Отечество спасали,
если враг врывался в дом.
Божий Крест несли со всеми…
Кто же думал, что потом
изойдет Ростовых племя —
станет низеньким… Ростком! —
Дед вздохнул. Иван смутился,
низко голову склонил,
а на улице томился
бедный Кубик. И скулил.
— Сон я видел…
— Разумею,
что Господь тебе явил
бой Георгия со Змеем —
бой святых и черных сил!
Прожил ты почти полвека
и не знал, что каждый час
бой идет за человека,
бой за каждого из нас!
Бой все явственней и злее —
Тьма на Свет сбирает рать,
но, когда повергнут Змея,
где ты будешь обитать?
Ты! Иван! Себя забывший!
Бивший бедную жену!
Никудышний, все пропивший
шел ты медленно ко дну.
Заплутался, загрешился,
но Господь тебя смирил —
спьяну ты руки лишился,
той руки, которой бил!
Так теперь всю жизнь влачиться,
в одиночку куковать,
ни работать, ни креститься
и родных не приласкать…
4.
Дед замолк. И сразу, с ходу,
будто палками побит,
дал Иван себе свободу –
по-ребячески, навзрыд,
слезы лил, вздыхая тяжко,
в полный голос причитал,
и рукав его рубашки
очень скоро мокрым стал.
Под иконами рыдая,
не стесняясь никого,
никого не обвиняя,
лишь себя же самого –
голосил крестьянин русский,
вспоминая жизнь свою:
и жену в цветастой блузке,
и детей, и всю семью,
и отца, и мать, и деда,
страшный голод на селе,
и войну, и крик «Победа!»
с липким хлебом на столе…
Голосил. Отголосился
и затих. А дед ему:
— Ты со всеми заблудился,
но спасаться — одному!
И теперь меня послушай –
сон тебе затем и был,
чтобы дар бесценный — душу –
ты, Иван, не загубил!
Так исполни ж волю эту!
Проплутавши столько лет,
повернись, несчастный, к свету
и иди, ползи на свет!
Крест взвали себе на плечи,
он — тяжел, но ты — иди,
чем бы ни был путь отмечен,
что б ни ждало впереди!
— В чем же крест мой?
— Кто же знает?
На душе — один лишь страх!
Все Господь определяет,
всякий знак — в Его руках.
Ты — пойдешь, и не пугайся
ни судьбы, ни слов, ни ран…
время близко. Собирайся.
торопись. Иди, Иван!
5.
— Время близко… Ангел вскоре
вострубит на небесах,
и на всем земном просторе
воцарится Божий Страх.
Потекут людские реки —
царь и раб к плечу плечом,
первый век — с последним веком,
убиенный — с палачом.
И в суровой Книге Жизни
все про каждого прочтет
тот, кто нас для жизни вызвал,
тот, кто видел наперед.
И неверивший — поверит,
проклиная страсть и плоть,
и Господь ему — отмерит,
изречет ему Господь:
«Где ты был, мой сын жестокий?
Я стучался в дверь твою.
Посылал к тебе пророков,
говорил про жизнь в раю,
исцелял тебя в болезни
и в печали утешал,
ждал тебя… но — бесполезно…
Звал тебя — но ты не внял.
За твою большую душу
на Голгофе был распят
и просил… но ты — не слушал,
ты себе готовил — ад!
Ты прельщался красотою,
властью, славою земной,
ты смеялся надо мною,
путь избрав себе — иной.
Ты презрел мои страданья,
поселив в душе — разврат,
и грешил без покаянья,
и гордыней был объят.
Прожил — душу убивая –
для утробы, словно зверь,
ни молитв, ни слез не зная…
Что же хочешь ты теперь?»
ГЛАВА IV
1.
В каждый храм, при построеньи,
Бог по ангелу дает,
и находится в служеньи
в новом храме Ангел тот.
Он, безплотный и незримый,
до скончанья века тут,
и крылом его хранимы
люди — Богу воздают.
И молитвы, и обряды,
и причастий благодать —
под его небесным взглядом,
хоть его и не видать.
Даже если храм разрушен —
кирпичи да лебеда —
воли Божией послушен
Ангел будет здесь всегда.
И на месте поруганья,
где безбожник храм крушил,
слышно тихое рыданье
чистой ангельской души.
И в мороз, и в дождь, и в слякоть,
все грядущие года
будет бедный Ангел плакать
вплоть до Страшного Суда.
Был когда-то храм Успенья
на селе Петровский Скит,
полусгнившее строенье
до сих пор ещё стоит.
Рухнул купол и приделы,
лишь бурьян да лебеда
в Божий храм осиротелый
поселились навсегда.
Как давно все это было,
позабыт и час, и день, —
приезжало, приходило
из окрестных деревень
в церковь множество народа,
и исправно службы шли
до семнадцатого года…
А потом усадьбы жгли
и помещиков с попами
отправляли в «мир иной»,
пятилетними шагами
отмеряли рай земной.
«Счастья» вдоволь нахлебались,
слез – моря, а не ручьи!
Так в итоге оказались
и не Божьи, и ничьи.
Не земной, не рай небесный,
а смертельная тоска
воцарилась повсеместно
и скрутила мужика…
3.
От колхозного правленья,
где Иван сторожевал,
в сотае метров — храм Успенья,
запустенье и развал.
По ночам в окошко часто
сам Иван смотрел туда
равнодушно, безучастно
и не думал никогда
ни про веру, ни про Бога,
только, может, вспоминал,
с кем, когда и как он много
возле храма выпивал.
Не отыщешь места лучше —
на пригорке у реки,
в будни, в праздник и с получки
дули водку мужики.
Жены к ночи их искали,
гнали с криком по домом:
— Хоть бы церкву доломали,
чтоб вы меньше пили там!
Утихали споры, драки,
кратким был ночной покой…
И беззвучно Ангел плакал
над беспутностью людской.
ГЛАВА V
1.
Над остывшею землею
плыл предутренний туман,
тихо брел тропой лесною
изменившийся Иван.
Старцем мудрым потрясенный,
к жизни новой стал готов,
словно заново рожденный,
человек — Иван Ростов.
Непонятной, чудной силой
изгнан был с души дурман –
не во сне ль все это было?
— Не во сне, — шептал Иван.
Словом праведным согретый,
ощутил он Божий Страх,
и впервые в жизни этой
шел с молитвой на устах.
Пусть нескладно, неумело
смог ее произнести,
но наверх уже летела
просьба: «Господи, прости!»
Стыд, раскаянье, тревога
и надежда жить опять…
Боже правый…
Как же много можно сразу испытать!
2.
Лесом, садом, огородом,
не взглянув по сторонам,
в темноте, перед восходом
он вошел в свой сельский храм.
Он вошел — и ужаснулся –
груды хлама, гниль, развал,
оступился, поскользнулся,
и… с размаху в хлам упал.
И о ржавый гвоздь «двухсотку»
пол-лица избороздил,
кровь течет по подбородку.
Боль и стыд. И нету сил.
Дождь за стенами закапал,
зашумел, дохнул грозой,
а Иван — сидел и плакал,
и смывалась кровь — слезой.
— Где вы, прадеды и деды?
Где ты, род угасший мой?
Что ж мне в жизни только беды?
Что ж я брошенный такой?
Поднимитесь-ка стеною
все родные мужики,
полюбуйтесь-ка страною,
храмом, внуком без руки!
-Вдруг Иван запнулся словом
и наверх свой взгляд вознес –
Весь в крови, в венце терновом
на него смотрел — Христос…
Все ушло, что было рядом, —
стены, звуки, хлам, разлад,
жизнь — исчезла, стала взглядом,
только взгляд, и — встречный взгляд.
Первый раз за полстолетья
в этой жуткой пустоте
человека взглядом встретил
Бог, распятый на Кресте.
Невозможным оказалось
взгляд от взгляда отвести,
и тисками сердце сжалось
в мысли: «Господи, прости!»
— Если я не умираю, —
смог Иван проговорить, —
стыд свой знаю, грех свой знаю,
дай мне время искупить!
Нет руки — нельзя креститься,
дай же время хоть чуть-чуть,
и сумеешь убедиться,
что к Тебе лежит мой путь.
Не суди меня сурово,
если я по простоте
слишком прямо понял слово
о земном моем Кресте.
ГЛАВА VI
1.
Дня на три, и больше даже,
из села Иван пропал…
Обнаружили пропажу –
ничего никто не знал!
Председатель в удивленьи:
как такое понимать?
Кубик топчется в правленьи,
а Ивана — не видать!
Посылал домой к Ивану –
на двери висит замок.
Может, помер где-то спьяну
Непутевый мужичок?
Хлебанул стакан отравы
и загнулся втихаря?
Обыскали все канавы,
все кусты. И все зазря.
Нет нигде… Опередила
всех Иванова кума:
— Отыскался, вражья сила,
да беда — сошел с ума!
Председатель сел в машину,
полсела — смотреть бегом
на редчайшую картину —
как людей берут в дурдом!
Побросали все что можно,
прибежали стар и мал.
Только тихо, осторожно,
как бы он ни осерчал.
И глазеют через щели:
«Ну, чего он, буйный, да?
Бедный Ванька, неужели
к сумасшедшим навсегда?»
Понависли виноградом
на забор и вдоль ворот,
председатель тоже рядом.
Не подходит. Смотрит. Ждет.
— Ваня-Ваня, после Клавы
беспросветно начал пить,
а мужчине без управы –
дважды два с ума сойтить!
— Ну, чего там? Что он, ходит?
— Да сидит, глядит во двор.
Ничего, спокойный вроде,
Но в руке зажат топор!
Посреди двора лежала
пара бревен — два дубка.
Встал Иван, и для начала –
топором на них слегка
снял кору, зачистил ровно
и одной своей левшой
стал тесать он эти бревна,
силясь телом и душой!
Раз за разом тяжелее,
но мелькал, взлетал топор,
словно не было важнее
дела в жизни до сих пор.
Словно что-то дорогое
для себя Иван творил…
Обтесал — одно, другое,
хоть и выбился из сил,
хоть уже рука дрожала
и в ушах он слышал гул,
все ему казалось мало –
не присел, не продохнул.
Попилил пазы ножовкой,
гвозди хитро зажимал
меж коленями и ловко
топором их в дуб вгонял…
А когда Иван поднялся,
весь народ качнулся с мест –
он устало улыбался,
сжав рукой огромный крест.
И вот тут толпа застыла –
что спросить и что сказать?
Может, хочет на могиле
крест у Клавы поменять?
Иль чего удумал спьяну –
может, руки наложить?
Председатель встал к Ивану,
понял — надо говорить.
— Мы тебя везде искали,
между прочим, все село
от работы оторвали…
Что ж, скажи, произошло? –
И Иван не стал таиться,
крест к забору прислонил,
посмотрел в людские лица –
никого не пропустил,
и сказал: — Родные люди!
Знаю вас не первый год.
Может, кто меня осудит,
может, кто-то и поймет.
Если чем-то провинился,
то простите — грех бывал… –
И народу поклонился,
и в молчаньи постоял.
— Не подумайте, что спьяну
я несу какой-то бред, —
пить теперь совсем не стану,
вы уж верьте или нет.
Что случилось, то словами
передать я вряд ли б смог…
Просто понял, что над нами
был, и есть, и будет Бог!
Сколько было за плечами
и позора и стыда,
но ведь есть Господь над нами,
спросит Он, и что тогда?
…Дело каждого… Ну, словом,
я хотел вас всех просить –
может, церковь восстановим?
Может, легче станет жить? –
И лишился дара речи
петроскитовский народ,
в удивленьи сжались плечи –
что с Иваном? Кто поймет?
Неужели так бывает?
Жил, ходил, и вот те на –
церковь строить зазывает!
И не будет пить вина?
Поначалу — с подозреньем,
но тихонечко народ
уловил сердечным зреньем,
что Иван совсем не врет!
Что душевной теплотою
все слова его полны,
что Иван — за той чертою,
где притворства не нужны.
— Чтобы стало все яснее,
расскажу вам, где я был –
был я аж у архиерея,
с ним про церковь говорил.
Дал он нам благословенье
и сказал мне, что на храм
нужно власти разрешенье
и оплату мастерам.
Мастерам должны по праву
сколько нужно денег дать,
чтобы церковь — всем на славу,
чтоб века могла стоять!
…Коль доверите мне это –
все пройду, всю жизнь отдам,
по копейке, а до лета –
соберу на Божий храм.
Ну, а власть? — чего таиться!
Ей теперь на все плевать!
Ей задача — прокормиться,
что же нам от власти ждать?
«Как хотите, так живите,
стройте вы хоть минарет,
только денег не просите», —
будет весь ее ответ…
Вот мое такое слово…
Нам — решать, коль все мы тут… —
Отошел Иван, и снова
тишина на пять минут.
Тишина. И как от боли,
крикнул ветхий старичок:
— Аль не русские мы, что ли?
Что тут думать? Прав Росток!
Сколько ж можно? В самом деле,
как же церковь не поднять? –
Зашумели, загалдели,
стали предков вспоминать.
К председателю вопросы:
— Разрешит, не разрешит? —
Тот, как мальчик, шмыгнул носом:
— Я и сам не кришнаит,
я, как все вы, здесь родился,
так чего мне против быть?
И Ивану б я решился
сборы денег поручить.
Что случилось с ним — не знаю,
словно вижу не его…
Одного не понимаю,
крест дубовый — для кого?
— Для меня! — спокойно, строго
вдруг Иван провозгласил. –
Чтобы видно было Богу,
что и я свой Крест носил… —
У кого-то сердце сжалось,
кто — слезу смахнул тайком.
Лишь безродье ухмылялось.
В стороне. Особняком.
ГЛАВА VII
1.
Сколько странников ходило
и скитальцев по Руси!
Солнце ль голову палило,
дождь ли серый моросил –
шли, гонимые судьбою,
и в лаптях, и босиком,
то безлюдною толпою,
то проезжим большаком.
Шли с прошением в столицу
или с нищенской сумой,
богомолец шел молиться,
шел солдат с войны домой.
Каторжанин из Сибири,
погорелец из угла –
всем им крышей небо было,
и еда одна была, —
хлеб да лук, да чья-то милость,
да вода из родника…
Мало что переменилось,
хоть сменялись, шли века.
2.
Есть бумага сельсовета,
что «Ростов Иван ведет
сборы средств на храм, и это —
поручил ему народ».
Мало ль что в пути случалось
поначалу и потом,
а бумага — выручала…
Так и шел Иван с Крестом.
Так и шел… А что за этим?
Что за фразою простой?
Пробуждался на рассвете
то в стогу, то под кустом,
в старом брошенном сарае,
в чистом поле иль в лесу
с хрипом: «Боже, умираю!
Не смогу! Не донесу!»
Вновь и вновь шептал молитву,
целовал свой Крест, просил,
словно воин перед битвой,
и терпения, и сил.
Знал, что нет назад возврата,
без Креста — спасенья нет,
коли тьмою все объято,
то иди, ползи на свет!
И неведомая сила
просыпалась в нем опять,
боль из тела уходила –
можно сесть, и можно встать.
И сухарь перед дорогой
в чистой луже размочить.
Вот и все! И слава Богу!
Если встал — то будешь жить!
Крест веревкой перетянут
через левое плечо,
снова версты дыбом встанут,
снова кровью истечешь,
снова рухнешь бездыханный…
Будешь жить? Не будешь жить?
Бедный Кубик — друг желанный
Остается сторожить…
3.
И пошла молва по свету,
и достигла разных мест,
что живет в народе где-то
человек, носящий Крест.
Кто дивился, кто пугался,
кто не верил… Но потом
в душах тайно оставался
образ странника с Крестом.
Кто он? Что? Какой судьбою
Крест ему достался тот?
Как же он, с одной рукою,
и зачем тот Крест несет?
Одинок ли он? В себе ли?
Есть ли дети или нет?
Почему он так поверил
в Божий суд под старость лет?
Как должно житье земное
человека изломать,
чтоб решиться на такое,
чтоб таким вот странным стать!
Или все не так случайно –
и какой-то смысл большой,
и неведомая тайна
управляют той душой?
Так Иван — Ростов от рода –
славу тихую снискал
и почтение народа –
хоть и сам о том не знал…
4.
Он тогда не знал о многом –
проходя из дома в дом,
за забором, за порогом
он встречал такой прием,
словно гостя дорогого
ждали здесь с десяток лет,
ждали праведного слова
среди пьянства, смут и бед.
Впереди молва катилась
про того, кто Крест несет!
— и у нас, у нас случилось!
К нам пришел — смотрите, вот!
Вот он, грязный и небритый,
Крест свой носит по дворам,
в каждый двор идет с молитвой,
собирает деньги в храм. –
…И крестьяне — подавали,
не скупясь, от всех щедрот,
хоть совсем не жировали,
а скорей — наоборот.
Просто каждому хотелось
дать Ивану этот грош:
не жилось теперь, не пелось,
пусть хоть будет храм — хорош!
— Нету счастья нам земного,
помолись, Иван, за нас! -.
..И стоял Иван сурово,
видя взгляд просящих глаз.
— Я грешил на свете много,
а теперь вот сам молюсь…
Если все попросим Бога
за себя, за нашу Русь,
за грехи людские наши
и за весь позор и стыд,
неужели ж Он — откажет,
неужели — не простит?
-В пояс кланялся, прощался,
Крест на плечи поднимал
и в дорогу отправлялся.
А куда — никто не знал…
Для людей Иван — не первый,
кто о Боге вел рассказ,
но… с такою крепкой верой
все встречались в первый раз…
5.
Уходя на две недели,
возвращался точно в срок,
ковыляя еле-еле,
под Крестом своим Росток.
Из забытых деревенек,
из неведомых краев
приносил немало денег
«сборщик средств» — Иван Ростов.
Все по счету, без обмана
в сейф бухгалтер запирал
и подмигивал Ивану:
— Ты себе б хотя бы взял!
На глазах Иван серьезнел:
— Даже словом не греши!
Тут же боль людей и слезы
во спасение души!
Не греши пусть даже словом. —
И шагал в свой старый дом —
полусогнутым, суровым,
с собачонкой и Крестом.
Как он весь переменился!
Несмотря на все труды
обязательно постился –
в пост — сухарь, стакан воды.
Брови стали как-то строже,
и лицом прозрачней стал,
но глаза — теплей, моложе,
значит — дух не увядал!
Земляки его спешили обсудить накоротке:
— И откуда столько силы
в неказистом мужике?
Как он жив — никто не знает,
все с Крестом, везде с Крестом,
и ведь денег собирает –
скоро сейф набьет битком!
…Отзимуем — глянешь, к лету
станем церкву возводить,
-и вздыхали: — Боже-светы,
может, легче будет жить…
-Весь Петровский Скит гордился,
что у них — не где-нибудь –
человек такой явился,
что избрал тернистый путь.
И они свой храм построят,
и молва про этот храм
облетела все просторы —
быль со сказкой пополам.
И далеко слух гуляет,
что Ивана — Бог ведет,
и болящих исцеляет,
и покаяться зовет…
6.
В сентябре, в райцентр пришедши,
встал Иван с Крестом, с сумой
и услышал: «Сумасшедший!
Не позорь! Иди домой!»
Мимо люди шли в заботах,
щебетали воробьи, а Иван вздохнул всего-то:
— Дочи! Доченьки мои. –
И глядел в родные лица,
и хотел обнять, прижать,
но лощеные девицы
предпочли подальше встать!
И Иван обмяк, смутился:
— Что ж не ездите домой?
Я один… мне как-то снился
сон про вас… такой чудной… –
И замолк… К чему все эти
и слова, и разговор –
не его — чужие дети
на него глядят в упор!
И надменность у Наташи,
и у Таньки — едкий глаз.
— Ты иди домой, папаша,
не позорь, ей-Богу, нас.
Каблучками застучали
и в толпе исчезли вновь,
без слезинки, без печали.
Плоть его. Родная кровь.
7.
Долго ждал Иван парома,
вспоминал всю жизнь опять… .
..Был мужик, хозяин дома,
Клава с ним — жена и мать.
Были дочки — всем на славу.
Было счастье и покой,
и любил он нежно Клаву,
а потом… случился сбой.
Городским бы можно было
и таиться, и скрывать,
но село — вовсю трубило,
все про всех умело знать!
— Полюбила?
— Полюбила! -молвит Клава без стыда.
Что Ивану делать было?
Начал пить. Пришла беда.
Сколько лет Росток хвалился
и семьею, и женой,
тут те на — пришел, явился
хахаль-махаль озорной!
Для начала разговора
мужика Иван побил,
и мужик уехал скоро —
знать, не сильно и любил.
Клава…Ладно…Согрешили…
Но помиримся! Простим!
Все пройдет, как раньше было,
ведь двоих детей растим!
Что? Чего ей не хватало?
Может, впрямь любовь была?
Видел, чуял – тосковала,
Изводилась – не жила.
Попривык Иван к стакану…
В поле раз сбирал «валки»
на комбайне – шнеком спьяну
И оттяпал полруки…
Инвалид в неполных сорок…
Как тут жить, семью тянуть?
Что ни день – то драки, ссоры,
Поломалось – не вернуть!
И рвалась душа на части –
Есть семья и нет семьи,
Крыша есть – уплыло счастье,
Отсвистели соловьи…
Умерла, угасла Клава,
Дочки в город подались…
Кто тут правый? Кто не правый?
Вот попробуй разберись…
…долго ждал Иван парома,
переехал. Крест взвалил
и опять от дома к дому
ковылял. На храм просил.
ГЛАВА VIII
1.
В ноябре, на Златоуста,
завелась метель к ночи.
На селе темно и пусто,
все по хатам, у печи.
А метель свистит, дуреет,
воет, ставнями скрипит,
хорошо, что печка греет!
Спи в тепле. Спокойно спи!
И уже поближе к ночи
сквозь привычный этот вой
одинокий, страшный очень
появился вой другой.
Или волчий, иль собачий –
заунывно, тяжело,
да не вой — а кто-то плачет,
душу рвет на все село.
Жутковато. Темень. Полночь.
Ветер. Вой. Метель. Луна.
Но никто не звал на помощь –
знать, балует сатана…
Лишь назавтра, утром рано,
возле церкви у берез
набрели на труп Ивана…
Рядом Крест и мертвый пес…
И глядело исподлобья
все село без слез и слов —
Кто? Зачем? За что так подло?
Чем? Кому мешал Ростов?
…Взгляд открыт. На шее — рана.
Сумка. В сумке — ни гроша…
Расходитесь. Нет Ивана.
Отошла его душа.
2.
На столе, в своем же доме,
он лежал помыт, побрит,
их земляк, давно знакомый
однорукий инвалид.
Как положено, одели –
кто костюм, кто туфли дал.
Свечи тонкие горели.
Дед в углу Псалтирь читал.
На колхозной пилораме.
гроб добротный сделан был.
Дочкам дали телеграммы:
«Ваш отец Иван — почил».
Рядом с Клавиной могилой
и ему приют нашли,
но с трудом ломами били
комья мерзлые земли.
И готовятся поминки,
и струится дым печей,
и летят ничьи снежинки,
и лежит Иван — ничей.
И нигде не видно пьяных,
и погода хороша…
…Только страх — не из Ивана,
из села ушла душа…
3.
Так Петровский Скит веками
никого не хоронил,
лишь сейчас узнали сами –
кем Иван при жизни был!
К погребенью, на прощанье,
был в село такой поток,
словно всем пообещали
выдать золота кусок.
Но не золота химера
привела поток людей,
а святая Божья вера
и Иван, окрепший в ней.
С ним прощались, целовали;
бабы, старцы, малыши
сами свечи зажигали
на помин его души. …
Дед один спешил открыться:
— Я за сына как-то раз
попросил его молиться.
Он молился. Сына — спас…
Уж изба не умещала
всех желающих людей,
но толпа ждала, стояла…
Значит — надо было ей.
4.
В город съездили, просили –
хоть бы батюшка отпел!
Тот приехал. На могиле,
как того обряд велел,
«Живый в помощи» звучало,
и каноны, и псалмы,
чтоб душа не тосковала,
чтоб спасти ее от тьмы.
Отпевание. Прощанье.
Как когда-то в старину…
И стоял народ в молчаньи,
думу думая одну:
— Как же все случилось странно:
тьма народа, свой народ,
все пришли почтить Ивана –
кто глядит, кто слезы льет.
Чем собрал он их едино?
Не велик, не знаменит
петроскитовский мужчина,
однорукий инвалид?
Вся Россия — у Ивана!
Вся, какая есть теперь –
что устала от обмана,
что устала от потерь,
что детей рожать не хочет,
что съедаема тоской,
что безудержно хохочет
там, где рядом дикий вой,
что, как нищенка по свету,
ходит, клянчит на житье,
и подняться — силы нету,
будто сглазили ее.
— Как она, страна святая,
вдруг смогла такою стать?
Незаметно увядая,
все теряя — мощь и стать!
И дрожат в своей Отчизне
под ударами судьбы
без огня, без жажды жизни
не хозяева — рабы!
Потому молчат упорно,
что объял великий стыд
перед тем, кто так покорно
со свечой в гробу лежит!
Потому что силой воли
человек — Иван Ростов –
выбрал сам свою же долю,
свой последний путь с Крестом.
Потому что силой веры
всем внушил — спасенье есть,
потому что вспомнил первый
Бога, Русь и предков честь!
5.
Крест ему установили.
Тот, что он носил с собой…
Вот и все. Похоронили.
Путь закончился земной.
От обряда погребенья –
путь тернистый к небесам
и надежда на спасенье…
А народу — строить Храм.
……………………………
…Снег пошел. Совсем стемнело,
разошлись с могилы все,
и стоял в рубахе белой
одинокий Федосей.
Эпилог
По весне, лишь снег растаял,
только высохла земля,
стали миром церковь ставить.
От фундамента. С нуля.
А в России все сначала
не впервые начинать –
истреблялась, исчезала,
а потом, глядишь, опять,
из-под пепла, из-под праха,
где чернела пустота,
после крови, после страха
вырастала — Красота…
Освятили место храма,
помолились и пошли,
загудела пилорама,
камни, доски повезли,
лес везли, раствор месили
прямо с раннего утра,
а за всем трудом следили
дел церковных мастера.
Поработают, устанут –
отдохнут, попьют воды
и всегда Ростка помянут,
вспомнят все его труды –
сколько верст по бездорожьям
проходил он — кто сочтет?
Но что всех трудов дороже –
свой народ — собрал в Народ!
..А убийц его сыскали –
шаромыгам на стакан
не хватало и отняли
деньги те, что нес Иван.
И убили без зазренья,
и не дрогнула рука…
Ждать ли им теперь прощенья
за невинного Ростка?
…………………………….
Если вам когда случится
Скит Петровский посещать,
вся постройка завершится,
будет храм уже стоять!
Вы зайдите! Не ленитесь!
Свеч купите восковых,
за Ивана помолитесь
и за тех, за всех других
православных наших братьев,
кто в родную землю лег…